May 19th, 2009

Философическое: О постмодернизьме

web stats script

По рекламному прогону v_tretyakovа посмотрел егойную передачу о постмодернизме, где Кургинян, Межуев-старший, Неклесса, Кильдюшев и Милитарев пытались договориться, что же это такое - постмодерн и постмодернизм. Не договорились.


Мое впечатление: Ну и каша в головах у наших «великих»...







ЗЫ: Доброжелатель (за которым угадывается А.И.Неклесса), подкинул нам еще ссылок по теме постмодерна. Оттуда:

НЕКЛЕССА: Господа, а если я вам предложу такую точку зрения? Существовал мир основанный долгое время на идеях Просвещения. Он создал мощную социальную реализацию: политическую, экономическую, культурную. Но с какого-то момента часы Просвещения, – именно образ часов столь характерен для эпохи Просвещения, – они сломались. Сломались в каком смысле? В том, что обнаружилась неполнота данной модели, этого способа описания реальности: социальной реальности и внутреннего мира самого человека.

И мне кажется, что проросшее со временем семя, а точнее, тот императив, который породил это явление, названное нами постмодерном (простое в сущности название «постмодерн» – после модерна) именно и заключается в том, что возникла необходимость заполнить пустоты, выправить аберрации, несовместимые с обликом модерна. И мне кажется, что история этого процесса дольше последних тридцати лет. Думаю, уже со второй половины девятнадцатого века возникают сомнения в идеалах Просвещения; ну, а весь двадцатый век – подтверждение подобных сомнений. Это практика, в том числе, ужасная практика, связанная с Гулагом, с Освенцимом. Не случайно появляется понятие «теологии после Освенцима». Так что возникают вопросы, во-первых, в каком мире мы живем сейчас: в мире модерна или уже постмодерна, либо мы находимся в некоем химерическом переходном периоде?

ИЛЬИН: Ну, я-то думаю, что мы находимся в периоде постмодерна.

НЕКЛЕССА: Уже?

ИЛЬИН: Да, причем, мне так кажется, что на Западе оно не так остро переживается уже сейчас, как у нас, потому что совпали исторические события, сломалась политическая определенная парадигма; и люди оказались без руля и ветрил.

НЕКЛЕССА: Так сказать, слабое звено модерна?

ИЛЬИН: Слабое звено модерна. Конечно, если говорить вообще, то, конечно, социализм – это был один из видов модерна, попытка обновить, как говорил еще Эзра Паунд в 1930 году, make it new – обнови любой ценой.

НЕКЛЕССА: Но, правда, он пошел другим путем – национального социализма?

ИЛЬИН: Но пошел другим путем. Но это был импульс постоянного экспериментаторства. Еще у Томаса Манна в «Волшебной горе» Тембрини говорил: «Нравится экспериментировать, хочется». А вот начиная с семидесятых произошло ощущение усталости от этого вечного, бесконечного экспериментаторства, буквально во всем. Ну, и я, конечно, хочу сказать, что наша сиюминутная современность, российская в первую очередь, конечно, еще раз испытала такой постмодернистский шок в результате экономического кризиса.

НЕКЛЕССА: Яна, вы согласны с этим? Я услышал три позиции. Во-первых, что мы живем в эпоху постмодерна.

БРАЖНИКОВА: Да.

НЕКЛЕССА: Во-вторых, что в России этот переход принял наиболее острый характер и, наконец, что где-то с шестидесятых-семидесятых годов наступает период социальной усталости. Вы согласны с данными тремя тезисами?

БРАЖНИКОВА: Ну, во-первых, я, если можно, вернусь, шаг назад сделаю к вашей, Александр, формулировке.

НЕКЛЕССА: Да, пожалуйста.

БРАЖНИКОВА: О том, что в какой-то момент наступает ощущение недостатка. Парадоксальным образом эту точку зрения высказывают как раз те, кто надеется на реванш модерна, на то, что модерн все-таки… Знаменитая формулировка Юргена Хабермаса, которого никак не заподозришь в постмодернизме…

НЕКЛЕССА: «Постмодерн как фактическое продолжение, препона, перелицовка модерна»?

БРАЖНИКОВА: Нет, нет, нет, не совсем.

ИЛЬИН: Большой критик.

БРАЖНИКОВА: «Модерн как незавершенный проект», то есть ситуация постмодерна – это, в общем-то, на самом деле точка зрения континентальных социологов, философов, политических мыслителей. Они воспринимают… Вообще для Европы катастрофично осознавать, что модерн – это проект, который может завершиться. Поэтому позиция таких аналитиков континентальных: англоязычных, немецкоязычных, Хабермас, Гидденс – заключается в том, что мы переживаем ситуацию подвешенности, и обязательно она пойдет на благо модерна, обязательно модерн использует эту ситуацию, выйдет на новый уровень, обязательно преодолеет ее.
...

КРУПКИН (мой комментарий): Я все-таки сторонник континентальной школы (как тут выше это определили). Причем на основе следующей аргументации. Если выделить основное качество для вычленения времени модерна, то это именно что "расколдование жизни". Т.е. ее рационализация. И переход от традиции (когда основания мировоззрения легитимировались вовне человека) к современности (времени легитимации оснований разумом) - четко просматривается...

В развитии современности некоторое назад произошла фаза доминирования монологического разума (веры людей в существование абсолютной истины). Именно монологический разум вызвал ту критику разума, которую впоследствии Лиотар обозвал постмодерном, заявляя программу преодоления разума (и легитимируемой им современности). Но программа оказалась невыполнимой...

Ибо не возникло нового способа легитимации оснований, кроме традиционного и современного... Разуму пришлось лишь покинуть свою монологичность (отменив положение о существовании абсолютной истины), но остаться основой легитимации оснований. Это и дает основания Хабермасу, Гидденсу, Беку и другим утверждать, что мы и сейчас в модерне, правда в другой форме модерна, чем то было до постмодернистской критики...



ЗЫ2: Бронза добавил "до кучи".

Россия: О преемственности дерьма в русской жизни

web stats script

Интересные данные собрал С.Сергеев:


Самое же главное в том, что русские не только не были привилегированной этнической группой в Российской империи, но, напротив, — одной из самых ущемленных. Разумеется, речь идет не о дворянстве, верхушке духовенства или буржуазии (вкупе они составляли не более 2% русского этноса), а прежде всего о крестьянстве (даже к 1917 году — более 70% русских, а ранее — более 90%). Налогообложение великорусских губерний в сравнении с национальными окраинами было больше в среднем на 59% . Вот, например, такой факт. С 1868 по 1881 год из Туркестана в Государственное казначейство поступило около 54,7 млн рублей дохода, а израсходовано было 140,6 млн, то есть почти в 3 раза больше. Разницу, как говорилось в отчете ревизии 1882–1883 годов, Туркестанский край «изъял» за «счет податных сил русского народа». В 90-х годах государство тратило на Кавказ до 45 млн в год, а получало только 18 млн, естественно, дефицит в 27 млн опять-таки покрывал великорусский центр. В 1868–1871 годах русские центральные земледельческие районы, приносившие 10,39% дохода, расходовали только 4,6% от общего бюджета, а в 1879–1881 годах показатели доходов и расходов были 11,1 и 5,42% соответственно. Центральный промышленный район давал бюджету в 1868–1871 годах 6,2% дохода, а расходов на него приходилось 3,3%, в 1879–1881 годах эти показатели составляли 6,34 и 2,83%. Получалось, что в среднем на душу населения в губерниях Европейской России приходилось в 1,3 раза больше прямых податей, чем в Польше, в 2,6 раза больше, чем в Закавказье, почти в два раза больше, чем в Средней Азии. По некоторым подсчетам, население окраин ежегодно «обогащалось» в среднем на сумму от 12 до 22 рублей на одну душу мужского пола.


В рапорте управляющего Бакинской казенной палатой А.А. Пушкарева (начало 80-х годов) говорится: «Несравненно богатейшие жители Закавказского края по сравнению с какой-нибудь Новгородской или Псковской губерниями, жители которых едят хлеб с мякиной, платят вчетверо меньше, в то время как голодный мужик северных губерний обязывается платить за богатых жителей Закавказья все не покрываемые местными доходами потребности по смете гражданского управления, не считая военной». В 1879 году полковник А.Н. Куропаткин писал в отчете Военному министерству: «Оседлое население Туркестанского края по своему экономическому положению стоит в значительно лучших условиях, чем земледельческое население России, но участвует в платеже всех прямых и в особеннссти косвенных сборов в гораздо слабейшей пропорции, чем русское население».


В настоящее время ООН для измерения качества жизни населения использует так называемый индекс человеческого развития, или индекс развития человеческого потенциала. Он включает три показателя: 1) индекс ожидаемой продолжительности жизни при рождении, 2) индекс образования (процент грамотности и доля детей школьного возраста, посещающих школу, 3) индекс производства (валовой внутренний продукт на душу населения). Каждый показатель принимает значение от 0 до 1, индекс человеческого развития равен их среднему арифметическому. Так вот, индекс человеческого развития для русских в императорской России равен 0,247, а для нерусских (взвешенный на доле каждого этноса) — 0,301, то есть на 22% выше. Из 14 народов, для которых имеются данные для подсчета индекса человеческого развития, у восьми — евреев, латышей, литовцев, поляков, украинцев, финнов, эстонцев и немцев — индекс был выше, чем у русских, а у пяти — башкир, белорусов, молдаван, татар, чувашей — ниже. Но зато средняя продолжительность жизни у русских (28,7 лет) была ниже не только чем у немцев (45), латышей (45), финнов (44,3), эстонцев (43,1), литовцев (41,8), поляков (41), евреев (39), украинцев (38,1), но и чем у молдаван (40,5), белорусов (36,2), башкир (37,3), татар (34,9), чувашей (31), и ниже средней продолжительности жизни для 14 народов империи (32,4).


Что же касается образования, то к концу XIX века русских, умеющих читать, было 29,3%. Для сравнения: финнов — 98,3%, эстонцев — 94,1%, латышей — 85%, немцев 78,5%, евреев — 50,1%, литовцев — 48,4%, поляков — 41,8%, греков — 36,7%. Из европейских народов империи от русских отставали только белорусы (20,3%) и украинцы (18,9%).


Работайте, граждане, работайте, Бога не забывайте...